Андрейкина звезда. (Теченская легенда)

Иван Болотов жил на этом свете уже вторую половину четвертого десятка годов. И больше половины прожитого, почти двадцать лет, работал на каслинском чугуно-литейном заводе. Двадцать лет он занимался подготовкой руды для загрузки печи. Работа была тяжелая. Сколько же это пудов железняка он лопатой перебросал за давдцать-то годков? Работа эта на заводе считалась не основной, и платили за нее мало, а у печи он все равно был всегда рядом и присматривался к работе плавильщиков. Знал эту работу и мог бы работать и получать денег, конечно, в три раза больше. Но на заводе всегда было много хороших специалистов. Да, и мастера плавильщики и их помощники все были еще достаточно молоды. Когда придет его черед? Вот и приходилось шуровать лопатой руду. А куда денешься...? Поселок маленький и кормилец у всех только он — завод.

Семья у Ивана была небольшая. Он, жена Ксения — угрюмая, постоянно болеющая, раньше времени постаревшая женщина. Её мать. Да две дочурки, две его радости. Одной, маленькой было шесть годков. Это неугомонный «сверчок» — Анютка. И Машенька, ей уже шестнадцать стукнуло. Десять лет после первой дочки не могла принести ребенка в дом его Ксения. Ей больной приходилось обстирывать всю округу. Попробуй, пополощи белье в проруби зимой, любой больным станет.

Вот так и жили. Его рублики, да Ксении копеечки. Да бабка с Машей грибов, ягод насобирают в лесу. Что заготовят на зиму, что продадут. В общем, жизнь не малина, но как-то жили, как, впрочем, и многие в округе.

А жили они на окраине поселка, у озера, в глиняной мазанке, сотворенной еще его дедом. И таких избушек вокруг было еще с десяток. Ютились они на поляне, чуть не прилепленные друг к другу. И что поразительно — во всех жили Болотовы! Никто из них не знал родственники ли они? Кто кому брат, кто сват? Но знали все, что их предки где-то сто лет тому назад пришли на завод из лесных скитов. Староверы! Теперь почти все ходили по воскресеньям в церковь, но суровость и строгость в каждой семье сохранилась.

Девчонки его, на самом деле, были для него радостью и счастьем. Особенно Машенька! Как-то незаметно она из босоногой девчушки превратилась в почти взрослую красавицу. Огромные черные глаза с просто невероятным блеском. С тихим бархатным голосом. Говорила Машенька, негромко, нараспев. Она давно уже была непререкаемым авторитетом у всех девчонок. А теперь затихали и замолкали все местные шутники и хулиганы мальчишки.

И вот, год назад, в семье Болотовых начались перемены. Вернее, перемены произошли в работе Ивана. Недалеко, на другой стороне озера Иртяша, у речки Теча построили плавильный заводик. Еще раньше, Ивану тогда было лет семнадцать или восемнадцать и он только начинал работать, подняли воду в озере. Вода прибывала, затапливая низину у домиков Болотовых. Думали, что останутся и без этого, какого никакого жилья. Тогда же и узнали, что Зотов, управляющий в то время всеми заводами в округе, решил прорыть канал из Иртяша в Наногу — маленькое озерко у Кыштыма, что бы Каслинский чугун на баржах доставлять до самого железоделательного завода на Нижнем Кыштыме. Когда канал был уже почти готов и оставалось убрать перемычку — выяснилось! Выяснилось, что если эту перемычку убрать, то за одну ночь Нанога просто перетечет вся в Иртяш. Тогда и решили поднять в нем водный уровень. На южном берегу, где через болотистые протоки вода из Иртяша вытекала в следующее озеро Кызылташ, а дальше в речку Теча, решено было соорудить дамбу и поставить затвор. С годами место это просохло, болото отошло. А за затвором образовалось русло с мощным потоком воды — исток Течи. Лучшего места для нового завода было не найти. На этом-то заводе и предложили Ивану Болотову работать помощником старшего плавильщика на смене. А в скором будущем и вовсе старшим. Вставать теперь приходилось затемно. Затемно и возвращаться. Иногда вообще он оставался на Тече на несколько дней. Там недалеко от завода на берегу заливчика поставили каменные бараки для ночующих рабочих и столовую. Теперь Иван варил кричное железо. Иногда переплавляя каслинский чугун, иногда используя руду железняка. Как говорили тогда — выжигали уголь из железа. Пока было Болотову тяжеловато, но перемены, которых он так ждал, пришли. Наконец-то Ксения могла перестать стирать белье. Наконец-то он мог купить обновки для семьи.

Вот и сейчас он выскабливал бритвой щеки. Сегодня они всей семьей пойдут в церковь, а потом прогуляются, зайдут к кому-нибудь в гости. Все, конечно, в обновках. Жене он купил дорогой, нарядный полушалок на плечи, Машеньке — блестящие туфельки с золочеными пряжками, сверчку Анютке — беленькое платьице, вчера после примерки она не хотела его снимать, и даже решила в нем спать.

Теперь он брил лицо, вглядываясь в мутное зеркало. На него смотрел уставший человек с обожженной от железного жара кожей и воспаленными, красными глазами. Он рассматривал щелочки своих глаз. В кого же такими огромными и черными глазами его Машенька? Нет, не в него, конечно. Да, и не в Ксению... Все таки в тещу! Точно! Иван тяжело вздохнул...

Андрей жил тоже в этом глиняном «шанхае» и значит, конечно, тоже был Болотовым. Отец его Григорий Болотов был хорошим, нет даже отличным литейщиком. Это он с товарищами по работе почти тридцать лет назад во главе с известным на весь Урал Никитой Тепляковым был у истоков знаменитого каслинского жудожественного литья. Это потом оно стало художественным, а тогда это было литье малых форм. То есть не пушек, якорей, кнехтов и других многопудовых изделий, а мелких, более тонких. Начинали со сковородок, чугунков, вьюшек. Дальше были чайники, подсвечники, памятники и даже мебель — стулья, диваны.

У Григория была когда-то другая семья. Но вспышка холеры оставила его одного. Не стало жены, не стало трехлетнего сына. И доживал бы он свою жизнь до конца один, но случилось, что послали его на литейные заводы Украины. Там он пробыл три месяца и вернулся с украинской девушкой, которая стала ему женой и родила сына Андрейку. Не было во всех Каслях мамы более доброй и заботливой, а кроме того умной и большой рукодельницы. Наверно, глядя на вышивки, плетение, роспись пасхальных яиц, сделанных матерью, и Андрей научился рисовать и лепить из глины разных зверушек. С четырнадцати лет он занимался в школе при литейном заводе у Теплякова и Блинова — кыштымского художника.

А потом случилось несчастье. Опрокинувшейся вагонеткой повредило руку и ногу его отцу. Увезли его тогда в уездную больницу. Вернулся инвалидом. Работать в литейном он уже не мог. Но за заслуги оставили его на заводе учетчиком, а в литейный цех приняли шестнадцатилетнего Андрея. Теперь ему было уже семнадцать, и он год уже ходил на работу. Был учеником, на наждаке обрабатывал отливки, но уже вскоре ему доверили более сложную работу.

Андрей рано перестал гонять по округе собак и заниматься прочими мальчишескими шалостями. Он или рисовал, или читал все свое свободное время. Машеньке тоже давно наскучли визгливые игры подружек. Вот поэтому они не могли не подружиться. Их многие считали, кто не жил рядом, братом и сестрой. Уже много лет они проводили время вместе. Даже строгая Машина мама Ксения не была против. Когда были поменьше, они часто с мамой Андрея уходили на протоку, соединявшую Иртяш и Гусиное озеро. Там на берегу, среди сосен, они растилали одеяло. Андрейка садился рисовать, а его мама учила Машу вышивать. А еще петь украинские песни.

А когда стали постарше уже одни ходили за грибами, а осенью для Машиной сестренки собирали листья. Тогда многие девчонки сушили красивые осенние листья, закладывая между страницами толстых книг. Андрей был неплохим рыбаком. Рыбачил он совсем не от хорошей жизни, особенно после случая с отцом. Машенька была всегда рядом. Можно было часами смотреть на воду, на облака или на солнечный закат. Они могли за вечер не сказать друг другу и десятка слов, но им все равно было хорошо вместе.

Андрей работал. Времени на встречи оставалось немного. Пойти зимой было особо некуда, да и темнело рано. Маша часто приходила к нему на завод. Андрейка взахлеб ей рассказывал о премудростях и тонкостях литейного дела. А к рождеству он принес что-то тяжелое, завернутое в промасленную тряпицу. Это была его первая самостоятельная работа. Еще летом в лесу они нашли ежа. Ежик был забавным, пытался шипеть, фыркать. Сверкал глазками-бусинками. Он так понравился Машеньке, она так смеялась... И вот теперь из свертка он достал черного чугунного ежа. Это был подарок Маше. Хорошим, конечно, будет мастером Андрейка...

Зима уже заканчивалась, скоро весна. А там.. Снова можно будет часами гулять по лесным тропинкам, сидеть у озера, кататься на лодке.
Они никогда, наверное, не говорили об этом. Но каждый знал, ничто и никогда их не разлучит. Что будут вместе они всегда, на всю жизнь...

Иван Болотов за последние две недели лишь раз появлялся дома. Да и то, наскоро поев, поговорив с соседом Матвеем, уехал назад на Течу. Теперь у него была своя лошадь, запряженная в крашеную телегу с двумя мягкими седушками.

На дворе был май. Но весна не торопилась. Снег сошел, а ходили еще по зимнему одетыми. Ксения с детьми и матерью весь день убиралась дома и главное во дворе. За зиму, укрываясь снегом, скопилось много мусора. Завтра будет Пасха, поздняя в этом году. Надо напечь куличей, покрасить яйца. В обшем шла подготовка к празднику.

Вечером приехал отец, сказал что-то матери и собрал всю семью за столом. Девчонки чувствовли, что будут подарочки. Отец на самом деле привез всем по платку. Но дело было не в этом. Он лукаво посматривал на всех, ждал тишины. Наверное, сейчас скажет что-то необычное, особенное...

И сказал! Они переезжают жить на Течу. Все молчали. Маша трудно приходила в себя — это насовсем, навсегда? Да, завтра празднуем, потом сборы и вперед. Еще зимой заводское начальство объявило, что тем, кто перенесет свои дома к заводу, будет оказана всяческая помощь. Первым разобрал и превез свой дом его товарищ Востротин. Потом еще трое. Ивану разобрать свое глинобитное чудо было не возможно. И ему от завода предложили один из трех срубов. Те с осени просыхали собранными невдалеке. И теперь один из них на высоком фундаменте из плитняка уже стоял на берегу. Три недели Болотов с помощниками собирали его, скатывали, как говорится. Хорошо помогал ему сосед Матвей. Иван оставлял ему в «шанхайчике» свое жилье, тот давно хотел отселить старшего сына. И Матвей в благодарность сложил ему печь, да и еще много чего сделал. Болотов наготовил дров, привез две телеги березового угля. Договорился даже о покупке двух коров.

Машенька с Андрейкой стояли в соседней любимой березовой роще. Они держались за руки и молчали. Радость и горе рядом. А как же они, что с ними будет? Наверное, уже лет семь они видели друг друга каждый день. Что же теперь? Была бы на Теченском заводе литейка, то Андрей бы уговорил родителей перебраться тоже на Течу. Но там плавили только кричну. Это полуфабрикат для получения делового железа. Корявые, ноздреватые куски хорошо покупали. Раньше вообще приезжали аж из глубокой Азии. А сейчас кричну охотно покупали заводы, у которых была хоть маленькая литейка. Крична — железо, лишенное углерода легко превращалась в любой нужный по прочности сплав. Хочешь гвозди делай, хочешь сталь булатную готовь.

Если б года через два, то Маша упросила бы родителей, что бы ее выдали за Андрея. Тогда б она была постарше, и он закрепился б на заводе. А сейчас, разговора даже быть не могло.

Семейство Ивана Болотова на трех подводах выехало на новое место жительства. Провожали их все соседи. Кто жалел, кто завидовал. Здесь-то было все. И люди почти родные, и дедовское жилье, и церковь, и поселок. А там лес?! С другой стороны — дом. Такие дома были только у богатых каслинцев. Дорога была недолгой. В хорошую погоду, да налегке, лошадка довезет меньше чем за час. По берегу раньше было накопано много пробных шахт и карьеров. Искали выходы руды — бурого желязняка побогаче. Сейчас их затопило, заболотило. Приходилось делать лишних версты четыре, а то и пять. Но на лошади все равно меньше часа.

Дом на самом деле поразил все семейство Ивана. Подворье — сарай, хлев. В больших сенях закут для продуктов, дровяник, короб для угля. В доме большая кухня с печью, несколько комнат. А потолки! До них и рукой не достать. Большие двери. В старом то доме их было всего лишь две. И даже Маша пригибалась, что бы пройти сквозь них. Первые дни занимались расстановкой утвари. Обживались, в общем.

Андрейка уже дважды прибегал к дому, чуть больше двух часов когда напрямки, через болота. Вода была еще очень холодной, но если быстро перейти болотину и снова ноги в ботинки, то ничего, терпимо. Каждый раз, когда оказывался он у забора, уже темнело. Стучать в закрытую калитку он не решался. Лишь раз Маша выходила на крыльцо выплеснуть воду из ведра. Но Андрей не окликнул ее. Ничего скоро увидятся, ведь приедут же они когда-нибудь в воскресенье в церковь.

Еще накануне, в субботу, Иван Болотов рассуждал, куда лучше завтра поехать. В какую церковь? Хотелось бы в Кыштымскую, на Красной горе. Церковь была недавно построена. Иван бывал теперь по делам заводским в Кыштыме. Был в Белом доме управляющего горнозаводским округом. За старание и мастерство там ему объявили о новом ему жаловании. И завтра все, даже приехавшая владелица заводов Расторгуева будут в новой красивой церкви. Вот и ему со своим семейством бы туда. Но, с другой стороны, в Кыштыме уже были несколько случаев холеры. А этой заразе стоит только появиться, как ее уже не удержать. Вот этого-то сильно и боялся Иван. Нет, лучше домой, в Касли. Опять же очень хотелось повидаться с друзьями и соседями. Как-никак всю жизнь там прожили.

В воскресенье утром они уже тряслись по дороге в Касли. Замечательная погода, хороший будет день. Отстояли службу в церкви и теперь пешком двигались в сторону «шанхайчика». Иван то и дело останавливался то у одной лавки, то у другой. Покупали всякую всячину. Не с пустыми же руками он придет к соседям. Одеты они были все красиво. Чего стоила только одна Машенька в кремовом платье, сапожках и коричневом теплом с опушками жакете. И все семейство, и Ксения, и дети заметили, как почтительно здороваются с ними люди. Иван так же при встрече поднимал свой картуз.

В их глиняном поселке им были все очень рады. Вынесли на улицу столы, как и раньше по праздникам делалось. Кто рыбу, кто курицу, кто грибы, огурцы — все на стол. И Иван разгрузил свою телегу. Было шумно и весело.

Машенька и Андрей, чуть побыв за столом, ушли гулять. На берегу они уселись на перевернутую лодку. Андрей старательно застелил ее одеялом. Недавно лодки смолили, и не дай бог его красавица измажется. Как будто и не было нескольких недель разлуки. Они сидели, держась за руки. Андрей рассказывал ей о своих делах на заводе. Его теперь допустили до формовки, это была ответственная работа. И платили ему теперь как совсем взрослому и опытному работнику. Он говорил, а Машенька слушала и улыбалась. Потом она говорила о доме, о коровах, которые теперь есть у них. У одной черной, с белыми пятнышками, появился сынок, шустрый, с черными красивыми глазами бычок. Он, наверное, перепутал все и думает, что он жеребенок. Потому что прыгал по двору как коняшка, вскидывая то передние, то задние ноги.

День уже заканчивался, с озера подуло прохладой. Как и раньше Андрейка развел у воды костер. Вода темнела и от костра по воде бежала золотистая дорожка. Так было хорошо. Машенька задумчиво смотрела на костер и куда-то вдаль. А ведь этот костер, этот огонек будет виден Маше и дома на Тече. Андрейка, сощурившись, стал вглядываться в далекую полоску противоположного берега. Заулыбался вдруг. Да, конечно, будет виден! Машу позвали. Им пора было домой.

Дни побежали, словно после сонной холодной зимы и поздней весны их кто-то подгонял. Теперь хозяйство у Болотовых было большое, и работы хватало всем. Иван по-прежнему пропадал на заводе. Коров выводили за дома, на свежую травку. Ксения занималась огородом. У них появились грядки — картошка, морковка, свекла, капуста. Все требовало ухода. В поселке появилось еще несколько домов. Берег залива не выглядел больше таким диким и необжитым. По отмели, по косе стали строить мостки на сваях, целую деревянную дорогу над водой. Теперь напрямую можно быстро будет добираться до завода.

В Касли ездили не так много, как хотелось бы Маше. И поэтому часто Машенька стояла на крыльце, вглядываясь в озерную даль. И вот как-то ее словно обожгло! Она присмотрелась. На том берегу, да, именно там мерцал огонек. Сомнений не могло быть — это костер на том берегу! Вечером он выглядел словно звездочка, спустившаяся на воду. Это он, это Андрейка, это его звездочка! Маша чуть не расплакалась, ей так сразу стало тепло и хорошо.

За лето Андрей несколько раз пешком приходил на Течу. Иногда недолго разговаривали у калитки. Но Машина мама опасалась отпускать дочь. Это же не «шанхайчик», где все было с детства знакомо, и все были вокруг знакомыми. Да, и на Андрея она смотрела как-то по-другому. Это был уже не тот тоненький, светловолосый с голубыми глазами мальчуган.

В Каслях бывали все реже и реже. То Ивану некогда, то погода дождливая. Вот и выходила Машенька на крыльцо, что бы увидеть Андрейкину звездочку. Ей казалось тогда, что он рядом, здесь. Молчит только, держит ее за руку.

В дом к Ивану теперь частенько заходили незнакомые люди. Они обсуждали заводские дела, обедали, потом уезжали. В большинстве своем это были кыштымцы. Чаще других у них в доме бывал высокий, статный, уже обрусевший осетин. Он был помощником управляющего на рудниках в округе. Звали его Аслан. Когда-то его деда призвали сюда с осетинским казачьим отрядом. Те занимались наведением порядка в Кыштыме, охраной заводов, разгоном бунтующих смутьянов. А бунтовать в Кыштыме любили. Теперь осетина в Аслане выдавали высокие кожаные сапоги, овечья шапка, да черные усы при жгучих глазах. Ездил он только верхом, на длинноногом белом красавце коне. Бывая в доме у Ивана, всегда засматривался на Машеньку. Когда видел ее замолкал и одобрительно покачивал головой. В этом не было, конечно, чего-то особенного, Маша нравилась всем.

Однажды Маша, прополоскав на озере белье, возвращалась домой. На привязи у дома стояли две лошади. Одна — точно конь Аслана, а вторая незнакомая. Маша начала развешивать белье, когда к ней подошла мать и позвала помочь накрыть гостям на стол. Ксения поправила у Маши волосы, подала ей новый передник и с горкой тарелок отправила в комнату, где были гости. Сама осталась, печально и виновато провожая ее взглядом. В комнате было трое. Отец и Аслан сидели за столом, а чуть поодаль, у окна, молодой мужчина, который тут же встал. Маша стала расставлять посуду, когда отец ей предложил познакомиться со стоящим молодым человеком. Звали его Михаил, это был сын Аслана, точная его копия. Михаилу шел двадцатый год, но выглядел он гораздо старше, наверное, из-за строгой черной одежды и полоски усов. Маша кивнула ему и постаралась побыстрее уйти. Неужели она правильно поняла — это смотрины? Ну, ей-то это зачем, ведь у нее же есть Андрейка. И больше ей никто не нужен.

Через неделю ей сказали, что гости приедут снова. Отец все дни хмурился. Съездил в Кыштым, Касли. Понавез всякой всячины к столу. А Маше новое с кружевным воротником и рукавами платье. Мать потихоньку плакала. Машенька не понимала. Разве ее отец, который ее все время любил, и которого она очень любила, может так поступить с ней? Маше не верилось. Иван за последние полтора года сильно изменился. Он забыл себя с лопатой в руках, когда днями и годами бросал руду. Теперь друзьями и знакомыми были люди совсем другого полета. Только таких он теперь приглашал в гости. И только с такими старался знакомиться.

Неделя стояла дождливая. Маша не раз выходила на крыльцо, что бы увидеть звездочку на той стороне. Но небо своим свинцом придавило воду. Ни берега, ни даже ближайших островов не было видно. А ей так хотелось увидеть далекий огонек. Увидеть и поговорить с ее Андрейкой. Он услышит, он обязательно услышит.

До злополучного воскресенья оставался один день. Маша все больше времени проводила одна. Она уходила в коровник. Там усаживалась на бревнышко и тихо плакала. Казалось даже, что их любимец бычок переставал жевать сено и фыркать. Он вытягивал свою ноздреватую морду словно принюхивался к Машиным слезам.

Осень уже пришла. Наверное, уже пятый день шел противный моросящий дождь. Андрей сидел на крыше своей мазанки, стараясь заделать дыры. Рядом дымилось ведро с разогретым до кипения смоляным варевом. А он кистью, сделанной из пакли промазывал им крышу. Внизу у дома собрались соседи и что-то обсуждали. Он сначала не прислушивался к ним. Но потом услышал имя Машеньки. Он бросил работу и теперь старался не пропустить даже слова. Говорил, живущий рядом дядька Матвей. Руки и ноги Андрея враз одеревенели. Неужели он правильно расслышал? Завтра из Кыштыма приедут сватать его Машу! Этого не может быть! Он скатился по крыше, за ним полетела бадья со смолой, залив огнем от колена до ступни его ногу. Он подскочил к Матвею, схватил его за грудки. Нет, дядька Матвей не врал!

Сначала Андрейка решил бежать в теченский поселок. Уже смеркалось. Ночью кто его пустит? Что он скажет? Он метнулся на берег. Он разожжет костер, большой костер, она увидит и будет как будто рядом, он ей все скажет... Ему тоже казалось, что когда горит огонь — это все равно, что он разговаривает с Машенькой. На берегу уже давно нечего было жечь. Шесть стогов сена, да сарайчик, в котором хранили все Болотовы косы, вилы, грабли. Больше ничего. По пути, на бегу Андрей хватал все, что могло гореть. Оторвал калитку, выломал настил у колодца. Сейчас, сейчас будет костер! Она все поймет, мы поговорим. Наспех он наломал досок, лучин. Мокрые дрова не хотели разгораться. Ему нужен костер, большой костер, что бы было видно! Андрей выдрал из стога охапку сена и бросил поверх дров. Сено зашипело и тут же вспыхнуло. На несколько секунд все озарилось светом. Мало, надо еще. Он стал бегать от стога к стогу. Охапка за охапкой оказывались в костре. Теперь он горел, разбрызгивая искры по всей округе. Еще сена, еще! Андрейка не заметил, как от искр затлел ближайший стог. Затлел и вспыхнул. Это было уже целое зарево. За первым стогом вспыхнул второй, третий. Она увидит! Вскоре пылало все. Все шесть стогов, сарай. Андрейка стоял обоженный и всамтривался вдаль. Со всех сторон бежали люди. Пожар — это горе! Горело сено, чем теперь зимой кормить скотину? Денег не хватит, что бы купить корм. Значит забить? А молоко, масло, творог? А как же дети? Это беда!

Тушить было бесполезно. Подойти даже было не возможно. Сгорело все быстро. Обезумевшие от горя люди набросились на Андрея. Сначала орали, потом кто-то стукнул его ведром, потом стали бить лопатами, граблями. У кого что было. Андрейка не сопротивлялся, лежал на земле. А народ не унимался. Злоба душила, всем хотелось ему сделать больно. Потом враз все замолчали. Не верилось, что произошло это здесь, сейчас. Люди отступили. В кругу, с открытыми голубыми глазами, обожженный, весь в крови лежал Андрейка. Из груди его торчали вилы. Он еле слышно хрипел, что-то хотел сказать. Изо рта, словно розовая мыльная пена, вытекала кровь. Кто-то выдернул вилы, поднял его и понес в дом.

Сватовство прошло почти без Маши. Приехавшие гости так и не дождались ее в новом платье. Машенька убежала к коровам и закрылась там на засов. Ни уговоры, ни крики отца не помогали. Аслан с сыном и гостями уехали. Решили повторить все через месяц, может все еще утрясется. Уже на утро с приехавшими работниками из Каслей на завод Маша узнала о случившемся. И о пожаре, и об Андрейке. В чем была одета Машенька, в том и побежала. Сначала по мосткам, потом напрямки через болота. Туда, быстрее! Она успеет! Она прибежит, обнимет Андрейку и он выздоровит, обязательно выздоровит. Холодная вода болота обжигала босые ноги. Маша прыгала с кочки на кочку, от куста к кусту. Она обязательно успеет!

Никто больше не видел Маши, ни на Тече, ни в Каслях, нигде. А вечером этого дня не стало и Андрейки. Как хотели, так и случилось — всю жизнь до конца и вместе!

В Теченском поселке еще много лет существовал обычай. Если парню нравится девушка, если он ее любит, то должен на противоположном берегу разжечь костер. А его избранница обязательно должна увидеть этот огонек, эту звездочку.